— Люди реально меняются со временем, — заявил Соловей. — Причём охренеть как сильно.
— И из-за денег, — покачал головой Слепых. — Со временем, из-за денег и из-за баб. Три основные причины. Три истока и три составные части марксизма, как говорил нам великий Ленин.
— Да люди хер знает из-за чего меняются, — мотнул головой вновь занявший место за столом Семён. — Я вот видел, как люди изменились за три штормовых дня. Причём много людей сразу.
— Сказал тоже, — невесело рассмеялся Слепых, и все замолчали, слушая, как кто-то великий проводит каким-то помелом для великанов по железной ребристой крыше барака. Сперва потихоньку — так что края листов едва начинают звенеть, как будто стаканы дрожат на столе идущего поезда. Потом сильнее — и крыша гудит от напряжения, словно стремится приподняться с поперечных балок, вспорхнуть и улететь в верховья реки Сивуч, к сопке, на которой по сю пору стоят опоры мачт закрытой станции тропосферной связи «Баклан». И, наконец, бьёт наотмашь весь барак со всей своей природной великанской дури, так что скрипят стены, оконные рамы, и всё строение пытается вжаться как можно крепче в утоптанную тысячелетиями гальку Сигланской косы. — Я на МРС как-то видел: народ такой шторм в море отстоял. И не просто в море, а в заливе Ушки. Со сломанным редуктором и стукнувшими топливными и масляными насосами. Шторм примерно такой был, как сейчас, только осенью. В конце сентября. И вот стоят они, чинятся — а якорь пополз. Прямо на мыс Ржавый. Этот мыс — его-то и в тихую погоду с земли увидать, ничего страшнее не сыщешь.
— Это так, — подтвердил Семён. — Скала рыжая, отвесная, шестьсот метров из воды, а наверху точно чёрный замок разваленный: валуны там такие лежат. Если б чёрт на Земле жил, так он, небось, вот там бы и гнездился.
— Это ты хватанул, Семён, — усмехнулся Соловей. — Чёрт на земле если и живёт, то в городах и среди людей, а не по валунам на нашем берегу шкерится. Если б так было, его б Кибера уже давно вычислили и шлёпнули, и рога сдали китайцам — на костную муку. Но место и впрям страшное, тем более в шторм…
— И вот прикинь, — продолжил Слепых, — ветер с северо-востока, порывами до тридцати метров. Снег заметает. Мелководье, на нём волны — метров по пять, даже семь раскачивает. Двигун стоит, дед редуктор разбирает. И якорь ползёт. Бывают вещи хуже на наших берегах, только я их не знаю. И понимают пацаны, что ещё час-два — и им хана. И что ещё хуже, они видят прямо, как эта хана на них надвигается в виде вертикальной скалы, о которую волны размером со средний дом в Оле бьются — и сделать ничего не могут. Из двенадцати пацанов, которые с этого «рыбака» сошли, трое не разговаривали неделю. А потом взяли свои деньги, жопу в горсть и на материк улетели.
— Мда, — свет лампочки бликанул на лысине Соловья, когда он наклонился к кружке. — А как выскочили-то они оттуда в итоге? На своих же?