Историк Александр Немировский о «Сибирской книге»

Писать предисловие к книге Михаила Кречмара – для меня большая честь и одновременно большая трудность. Я никогда не писал предисловий к книгам, которые мне по-настоящему нравятся (да, честно говоря, и ни к каким другим не писал). Что еще важнее – я знаю Северо-Восток Азии по книгам, по старым и новым картам, по отпискам служилых людей, по ощущению, наконец, с моими друзьями и коллегами на Северо-Востоке. Но Михаил Кречмар знает Северо-Восток по-другому – он там был. Был не от слова «бывать», а от слова «бытие». Он сам – человек того Северо-Востока, который я знаю только через слова, сказанные и написанные другими людьми (в том числе – и на значимом месте – самим Михаилом Кречмаром, в том числе и в этой книге). Он проходил этот Северо-Восток, как проходили его русские казаки почти четыреста лет назад, а до них – несчетные племена охотников (и нередко все они видели одно и то же). Я читал археологические отчеты о стоянках Охотского берега. Он был на этих стоянках. Если я вообще имею право что-то сказать читателю его романа, то разве что потому, что тоже чувствую ту великую магию дальнего Северо-Востока, которую Михаил Кречмар не только чувствует, но и передает.

Россия, как известно, большая. Это одна из немногих стран, которые на самом деле не страны, и даже не миры, а целые созвездия миров. Но даже в этом созвездии планета «Северо-Восток Азии» – необыкновенная планета. Мало есть мест на Земле, где люди говорят на языках, чьи предки пришли сюда даже не тысячи, а десять и пятнадцать тысяч лет назад. Мало есть мест, где сошлись переселенцы из пространств от Запада Евразии до берегов китайских морей – и приобретали один облик, проходящий сквозь племена и языки, потому что в жены здесь брали не по языку. Мы привыкли к древности индейцев – но ведь все они и есть «эмигранты» с Северо-Востока Азии, где до сих пор живут прямые потомки тех, кто так и не ушел на такой уж заштатный зачукотский Восток, что для нас он теперь вообще – самый западный Запад. От Яны до Камчатки – то есть от юкагиров, считавших, что убить врага, если он уже не в силах сопротивляться, означает запятнать свою честь (хоть и бывает, к сожалению, необходимо), до ительменов, которых старинные книги описывают как очень веселых, смешливых, приятных людей, – просто они не щадят ни себя, ни других, если дело доходит до войны, считают необходимым показывать мужество, терпя пытки, и предпочитают скорее убить себя, чем покориться кому-то; от Чукотки до Охоты – то есть от чукчей и эскимосов, которые как-то, прослышав, что на одном острове слишком мучительно убивают пленников, пошли на него войной, чтобы отучить тамошний люд от такой плохой привычки, и до тунгусов, наездников на оленях, чьи воины перед боем говорили друг другу: «Если смогу тебя убить, пощады не дам; если ты сможешь меня убить, пощады не попрошу!» – на Северо-Востоке жил десяток народов, пришедших сюда на протяжении тысячелетий, с культурами, по глубине и сложности не уступавшими письменным древним культурам. А когда в XVII в. сюда пришли русские – того, что произошло, американцам бы хватило на десять тысяч вестернов. В пору, когда разворачивается действие «Сибирской книги», роды местных жителей платили ясак или уходили вглубь тундры и тайги и на годы делались невидимыми для русских начальников, которые с горстками людей сидели по одиночным деревянным башенкам-зимовьям и по башенкам с целым двориком – острожкам – на пространствах в сотни (а иногда и в тысячи) километров; вожди съезжались и сговаривались о совместных походах и мятежах. На всю Восточную Сибирь от истоков Алдана до Берингова пролива – около семисот служилых людей под рукой воеводы в Якутске, да еще сотни «вольных». Москва велит покорять племена «ласкотою и приветом, а не жесточью», но ласкотою не очень много возьмешь с тех, кто на требования покорности отвечал, как юкагирские вожди на верхней Колыме: «Какой вам с нас ясак? Это наша земля; не только ясака, воды из реки, дерева из леса не дадим, и самих вас похолопим в своей земле!» Так что работать приходилось все больше «Божьей милостью и Царским счастьем» – и ватаги в двадцать-тридцать человек покоряли целые «дальние реки». Добавить к этому союзные туземные рати, идущие с русскими против туземных ратей немирных; тунгусских, чукотских, корякских, юкагирских латников в панцирях и шлемах (прямиком в бой они подъезжали иногда почти как герои Гомера, на упряжках – только на собачьих упряжках вместо конных; как и в Америке, кони считались великим оружием белых бородатых завоевателей, но здесь коней не боялись, а норовили вывести из строя первыми), туземные крепости со сторожевыми вышками, пленных чукчей-заложников, поступающих толмачами на русскую службу (потому что чукчи все равно считают заложников отрезанным ломтем и ничего ради них не уступают, – что же с ним еще делать, не губить же попусту?), плутоватого англичанина Уильяма Барнсли, ставшего в России якутским воеводой Андреем Афанасьевичем Барнешлевым (и нанимавшего местных шаманов, чтоб они наводили порчу на тех, кто обличал его немеренное воровство; правда, шаманы не помогли, Москва его сместила и вытребовала на суд и расправу, но и тут ему повезло – умер по дороге), – и станет ясно, что передать эту эпоху и этих людей есть дело, мягко говоря, стоящее. Михаил Кречмар его исполнил.

Написал он и современность, и нынешних людей Северо-Востока (не только в этой книге, но в ней – очень ярко), – и я окончательно понял то, что давно подозревал: люди вообще меняются мало, а на планете «Северо-Восток» – еще меньше.